Неточные совпадения
«Взволнован, этот выстрел оскорбил его», — решил Самгин, медленно шагая по комнате. Но о выстреле он не думал, все-таки не веря в него. Остановясь и
глядя в угол, он представлял себе торжественную картину: солнечный день, голубое небо,
на площади, пред Зимним дворцом, коленопреклоненная толпа рабочих, а
на балконе дворца, плечо с плечом, голубой
царь, священник в золотой рясе, и над неподвижной, немой массой людей плывут мудрые слова примирения.
Царь, маленький, меньше губернатора, голубовато-серый, мягко подскакивал
на краешке сидения экипажа, одной рукой упирался в колено, а другую механически поднимал к фуражке, равномерно кивал головой направо, налево и улыбался,
глядя в бесчисленные кругло открытые, зубастые рты, в красные от натуги лица. Он был очень молодой, чистенький, с красивым, мягким лицом, а улыбался — виновато.
Когда
царь персидский Камбиз завоевал Египет и полонил
царя египетского Псаменита, он велел вывесть
на площадь
царя Псаменита с другими египтянами и велел вывести
на площадь две тысячи человек, а с ними вместе Псаменитову дочь, приказал одеть ее в лохмотья и выслать с ведрами за водой; вместе с нею он послал в такой же одежде и дочерей самых знатных египтян. Когда девицы с воем и плачем прошли мимо отцов, отцы заплакали,
глядя на дочерей. Один только Псаменит не заплакал, а только потупился.
Любовь Грановского к ней была тихая, кроткая дружба, больше глубокая и нежная, чем страстная. Что-то спокойное, трогательно тихое
царило в их молодом доме. Душе было хорошо видеть иной раз возле Грановского, поглощенного своими занятиями, его высокую, гнущуюся, как ветка, молчаливую, влюбленную и счастливую подругу. Я и тут,
глядя на них, думал о тех ясных и целомудренных семьях первых протестантов, которые безбоязненно пели гонимые псалмы, готовые рука в руку спокойно и твердо идти перед инквизитора.
— Хоть бы водицы испил, — молвил игумен. — Слушать даже болезненно. Поди к келейнику — он даст тебе напиться. Да как стакан-то в руки возьмешь, приподними его, да,
глядя на донышко, трижды по трижды прочти: «Помяни, Господи,
царя Давида и всю кротость его». Помогает. Пользительно.
— Господи!..
Царю Небесный, милостивый!.. —
глядя на дочку, с трудом шептала умиравшая. — Даруй ей, Господи, быть всегда радостной… даруй ей, Господи… не знавать большой кручины…
Александров же думает про себя: «Говорите, что хотите, а
на меня
царь глядел не отрываясь целых две с половиной минуты. И маленькая княжна взглянула смеясь. Какая она прелесть!»
Князь Гвидон трубу наводит:
Царь на палубе стоит
И в трубу
на них
глядит...
В описываемое нами время в селе Грузине
царил образцовый порядок — там сам граф входил положительно во все, и кроме того, за всеми
глядел зоркий глаз графской экономки Настасьи Федоровны Минкиной.
На улицах села была необыкновенная чистота, не видно было ни сору, ни обычного в деревнях навозу, каждый крестьянин обязан был следить за чистотой около своей избы, под опасением штрафа или даже более строгого наказания.
Она молчала, проводя по губам сухим языком. Офицер говорил много, поучительно, она чувствовала, что ему приятно говорить. Но его слова не доходили до нее, не мешали ей. Только когда он сказал: «Ты сама виновата, матушка, если не умела внушить сыну уважения к богу и
царю…», она, стоя у двери и не
глядя на него, глухо ответила...
Бросив
на обоих глубокий необъяснимый взор,
царь встал и удалился во внутренние покои, а Морозов вышел из палаты, полный достоинства, в сопровождении своих знакомцев, не
глядя на окружающих его опричников.
— Что же ты хотел сказать ему? — спросил
царь, продолжая недоверчиво
глядеть на Михеича, — зачем ты за станичниками хоронился?
Глядя на него,
царь начал громко смеяться. Примеру его последовали сперва опричники, а потом и все зрители.
И что это за человек, — продолжал боярин,
глядя на Годунова, — никогда не суется вперед, а всегда тут; никогда не прямит, не перечит
царю, идет себе окольным путем, ни в какое кровавое дело не замешан, ни к чьей казни не причастен.
Погубив одного из своих соперников, видя рождающееся вновь расположение к себе Ивана Васильевича и не зная, что мельник уже сидит в слободской тюрьме, Басманов сделался еще высокомернее. Он, следуя данным ему наставлениям, смело
глядел в очи
царя, шутил с ним свободно и дерзко отвечал
на его насмешки.
Но
царь притворился, что не слышит, и продолжал,
глядя на разбойников...
В это мгновение
царь внезапно открыл глаза. Коршун отдернул руку, но уже было поздно: взор его встретился со взором Иоанна. Несколько времени оба неподвижно
глядели друг
на друга, как бы взаимно скованные обаятельною силой.
Эти быстрые перемены
на лице Малюты были так необыкновенны, что
царь,
глядя на него, опять принялся смеяться.
— Сын мой! — сказал игумен,
глядя с участием
на Максима, — должно быть, сатанинское наваждение помрачило твой рассудок; ты клевещешь
на себя. Того быть не может, чтобы ты возненавидел
царя. Много тяжких преступников исповедовал я в этом храме: были и церковные тати, и смертные убойцы, а не бывало такого, кто повинился бы в нелюбви к государю!
Им ответ держал премудрый
царь, премудрый
царь Давид Евсиевич: «Я вам, братцы, про то скажу, про эту книгу Голубиную: эта книга не малая; сорока сажен долина ее, поперечина двадцати сажен; приподнять книгу, не поднять будет;
на руцех держать, не сдержать будет; по строкам
глядеть, все не выглядеть; по листам ходить, все не выходить, а читать книгу — ее некому, а писал книгу Богослов Иван, а читал книгу Исай-пророк, читал ее по три годы, прочел в книге только три листа; уж мне честь книгу — не прочесть, божию!
Когда явился князь Афанасий Иванович,
царь долго
глядел на него невыразимым взглядом.
На лист
глядели с любопытством, но в каждой почти голове
царило недоуменье и сомнение. Манифест давал уже так много, что невольно рождался в душе вопрос: да уж точно ли правда все это? — хотя, быть может, каждый не прочь бы был воспользоваться его широкими посулами. Перспектива казалась заманчивою.
— Э, друг любезный! Ты, стало быть, против
царя! Ослушник воли царской! — напустился Свитка
на солдата. — Братцы! Слышали, что
царь насчет ослушников сказал? Чего глядите-то?
Царь премудрый,
Издай указ, чтоб жены были верны,
Мужья нежней
на их красу
глядели,
Ребята все чтоб были поголовно
В невест своих безумно влюблены,
А девушки задумчивы и томны…
Ну, словом, как хотят, а только б были
Любовники.
— Вышел
царь. Мы
глядим на него и шепчемся, — рассказывали депутаты своим детям.
А что мне было делать?
Все объявить Феодору? Но
царьНа все
глядел очами Годунова,
Всему внимал ушами Годунова:
Пускай его б уверил я во всем,
Борис тотчас его бы разуверил,
А там меня ж сослали б в заточенье,
Да в добрый час, как дядю моего,
В глухой тюрьме тихонько б задавили.
Не хвастаюсь, а в случае, конечно,
Никая казнь меня не устрашит.
Я сам не трус, но также не глупец
И в петлю лезть не соглашуся даром.
«Раз (объяснял он), было это с певчими, ходил я в штатском уборе
на самый верх
на оперу „Жизнь за
царя“, и от прекрасного пения голосов после целую ночь в восторге плакал; а другой раз, опять тоже переряженный по-цивильному, ходил
глядеть, как самого
царя Ахиллу представляли.
— Ха-ха-ха! Вот, бог меня убей, шельма какая у нас этот Николавра! — взвыл вдруг от удовольствия дьякон Ахилла и, хлопнув себя ладонями по бедрам, добавил: —
Глядите на него — маленький, а между тем он, клопштос, с
царем разговаривал.
Долго Приам-Дарданид удивлялся царю-Ахиллесу,
Виду его и величью; казалося, бога он видит.
Царь-Ахиллес удивлялся равно Дарданиду Приаму,
Глядя на образ почтенный и слушая старцевы речи.
Оба они наслаждались, один
на другого взирая.
А женщина улыбалась, и улыбались все
цари и князья, военачальники и все другие дети,
глядя на нее — Мать!
В уме старухи не укладывалась мысль о возможности брака ее питомицы не с боярином. «Самому царю-батюшке и то бы в пору такая красавица», — думала Антиповна,
глядя на свою любимицу. И вдруг что? Ее сватают
на Ермака, за разбойника… Она, когда он сделался ее любимцем, вызволившим от хвори Ксению Яковлевну, мекала его посватать за одну из сенных девушек, да и то раздумывала, какая решится пойти, а тут
на поди… сама ее питомица. Антиповна отказывалась этому верить.
Долго
глядел царь на свою мертвую возлюбленную, потом тихо прикоснулся пальцем к ее лбу, уже начавшему терять теплоту жизни, и медленными шагами вышел из покоя.
— Ха-ха-ха! Вот, бог меня убей, шельма какая у нас этот Николавра! — взвыл вдруг от удовольствия дьякон Ахилла и, хлопнув себя ладонями по бедрам, добавил: —
Глядите на него, а он, клопштос, с
царем разговаривал!
Отвороти свой взор
От прошлого. Широкая река,
Несущая от края и до края
Судов громады, менее ль светла
Тем, что ее источники, быть может,
В болотах дальних кроются? Ирина,
Гляди вперед!
Гляди на светлый путь
Передо мной! Что в совести моей
Схоронено, что для других незримо —
Не может то мне помешать
на славу
Руси
царить!
Глядя на бабу Бубасту, всякий мог бы признать справедливое замечание египетского
царя Амазиса: «Жены Египта мстивы и смелы: легче иметь дело с раздраженною львицей, чем с обиженной египтянкой».
(От него постепенно отходят, гостиная пустеет. Он сидит,
глядя на портрет
царя, отирая рот платком. Оглядываясь
на людей, подходит Троеруков, говорит вполголоса.)
Но рыцарь и латник недвижно стоят;
Молчанье —
на вызов ответ;
В молчанье
на грозное море
глядят;
За кубком отважного нет.
И в третий раз
царь возгласил громогласно:
«Отыщется ль смелый
на подвиг опасный...
Глядит на всех — и
на царей,
Кому в державу тесны миры;
Глядит на пышных богачей,
Что в злате и сребре кумиры;
Глядит на прелесть и красы,
Глядит на разум возвышенный,
Глядит на силы дерзновенны —
И точит лезвие косы...